Отменят ли в России выборы? Принципы кремлевской политтехнологии

Основой современной российской политтехнологии является принцип сформулированный кремлевским идеологом Сурковым: «У нас есть только два инструмента – доброе слово и пистолет». Володин дополнил это реальными делами на местах.

Кремль делает ставку на широкое использование так называемого «административного ресурса» для укрепления своей власти, напрочь игнорируя механизмы организации политических процессов в стране. Причина в том, что в России деградирует не только технологическая сфера, но и гуманитарная составляющая академической науки и ее практических приложений, пишет на своей странице в Facebook российский журналист и политолог Алексей Чадаев.

«Многие отреагировали на мое описание стадиальной деградации российских политтехнологий, начиная с ранних 90-х до нынешнего времени. Но она там описана назывным образом, без анализа причин», – пишет политолог.

Между тем у Чадаева есть рабочая версия такого анализа.

«Что вообще вызвало к жизни такое явление, как рынок политтехнологий? В первую очередь – наличие свободных денег, обладатели которых искали способа конвертировать их во власть. Это было насущной, витальной потребностью – потому что иначе ведь отнимут, это Россия. Самым щедрым заказчиком за всю историю до президентских выборов 1996 года был, как известно, Мавроди, сумевший выбраться в депутаты, будучи под арестом», – отмечает Чадаев.

Технологии отвечали на имеющийся рыночный спрос. Тем самым подтверждая бессмертный ленинский тезис о том, что в условиях классового неравенства все буржуазные свободы, будь то многопартийность или конкурентные выборы – «фиговый листок», прикрывающий известно что. И до тех пор, пока на выборах с деньгами бились деньги, рынок процветал.

Мифы о дефолте в Украине. Золотовалютные резервы продолжают свой рост

«Разумеется, это категорически не устраивало Кремль, даже уже ельцинский. Купив себе победу в 1996-м деньгами Березовского, Гусинского и компании, все последующие годы он воевал за возможность избавиться от этих отцов-благодетелей – то, что говорил даже Немцов в 1997 году об олигархах в узком кругу, было через край даже для антиюкосовского агитпропа в разгар дела Ходорковского. Олигархи же, в свою очередь, топили за то, что деньги должны решать; но Кремль уже тогда начал искать способ перешибить их «админресурсом», – подчеркивает Чадаев.

Сурков, который в бытность «посыльным» от Альфы и ЮКОСа коврово скупал депутатов Госдумы для нужных голосований, понимал это как никто другой и с самого своего прихода в волошинскую еще АП начал реализовывать концепцию «дирекции единого заказчика», последовательно устраняя или замыкая на себя любые «политические» деньги. Тогда Кремль еще не мог «нагибать», приходилось вертеться и договариваться – да, вы можете заказывать себе выборы, но лучше это делать через нас.

«Когда я в первый раз пришел в сурковскую АП в 2004-м, мне там провели очень простой ликбез. Цитирую. «У нас есть только два инструмента – доброе слово и пистолет. А против нас – деньги. Деньги сильнее, чем доброе слово, пистолет сильнее, чем деньги. Но в нем мало патронов. Поэтому, пока возможно, обходимся добрым словом, когда совсем уже не получается – достаем пистолет», – особо подчеркнул Чадаев.

Впрочем, по мере того, как патронов в пистолете прибавлялось, постепенно падала значимость не только денег, но и доброго слова. Бритва Оккама – тот гаджет, которым в Кремле умеют пользоваться едва ли не лучше всех на планете.

Что произошло с политтехнологиями на фоне этого парадигмального сдвига? Они развернулись в сторону агрегации возможностей задействования неденежных ресурсов для достижения результата. Про то, как не платить телеканалам и владельцам рекламных поверхностей, а просто нагнуть их. Не создавать платные агитационные «поля», а мобилизовать зависимые группы – современных крепостных. Не разворачивать штабы, а воспользоваться казенными помещениями и казенной же инфраструктурой и т.д.

«Все это резко снижало себестоимость каждой отдельно взятой электоральной победы, создавая, во-первых, невероятные возможности стать бенефициаром разницы в бумажной и реальной смете, а во-вторых, намного повышало вероятность нужного результата», – отмечает Чадаев.

Дальше возникла закономерная химическая реакция. Как только набравший силу Кремль стал оценивать региональных начальников исходя в том числе и из результатов выборов на их территориях, даже самые либеральные из губернаторов захотели быть немножко Рамзанами Кадыровыми. И здесь свободное волеизъявление, даже при наличии форы в виде админресурса, превратилось в недопустимый уровень риска.

«Поэтому следующая волна «технологий» – это уже технологии коррекции результата – от вбросов до переписывания протоколов. Разумеется, этого добра хватало еще и в 90-х, и особенно в «электоральных султанатах» включая лужковскую Москву, но это все же не носило характер всеобщего явления. По-настоящему таковым оно стало к 2011-му», – подчеркнул Чадаев.

Именно в эту болевую точку и ударила Болотная. Одно дело, когда власть пользуется преференциями в коммуникативных кампаниях, и совсем другое – когда сам итоговый результат перестает хоть как-то коррелировать с существующими общественными настроениями. Этот кризис привел к сносу предыдущей модели управления внутренней политикой – наступила володинская эпоха.

Близок конец серого кардинала? Медведчук рискует защищая неприкосновенность

Володин – очень во многом анти-Сурков. Главная особенность его подхода – весьма специфическое отношение к политтехнологиям как таковым.

«Формула, которую я слышал от него много раз: нельзя, чтобы руководитель позволял управлять собой своему аппарату. Применительно к выборам она звучит так: главный политтехнолог в кампании – это сам кандидат», – подчеркнул Чадаев.

Для него приемлемо, когда технолог выполняет роль консультанта – замеряет социологию, придумывает лозунги и АПМ, готовит кандидата к публичным выступлениям. Но категорически неприемлем подход топ-политтехнологов 90-х – то, что когда-то формулировалось ими как «идеальный кандидат – это сиамский кот»: вы платите деньги – мы говорим вам, что делать и руководим вашей кампанией – результат у вас в кармане.

Кроме того, отношение к идеологическим электоральным кампаниям у него всегда было скептическое. Плоть от плоти регионального чиновничества, он всегда исходил из того, что лучше построить детскую площадку, чем парить людям мозги пропагандой про стратегию развития страны и борьбу с ее врагами.

«Двор – единица политического пространства»: володинская модель выборов – это, по сути, модель расторговки правильно брендированной бюджетной социалки за электоральный результат. Мы вам льготы – вы нам голоса. Мы вам дороги – вы нам голоса. Мы вам благоустройство – вы нам голоса», – отмечает Чадаев.

Жизнь, разумеется, внесла свои коррективы. Пришлось минимизировать участие в этом процессе всех тех групп, которых эта расторговка не касается или которым она неинтересна. Именно поэтому важной составляющей успеха этой модели является сушка явки – то есть чтобы на участки пришли только те, с кем власть поговорила и кому сделала или хотя бы пообещала что-то хорошее.

«Разумеется, оппозиции в этом сценарии вообще было особо нечего ловить – ее активность всегда убивалась железобетонным аргументом: «вы только критикуете – а мы, вот, делаем», – отмечает Чадаев.

Какова роль технолога в таких кампаниях? Она, по сути, сводится к электоральному маркетингу: как можно кучерявее рассказать про новопостроенную больницу или парк с велодорожками. Это называется «создавать позитивную повестку». Работа неблагодарная, поскольку, как известно, good news is no news.

«Основная слабость этого подхода – триумфально победившего тогда, когда «сверху» его накрыло еще и всеобщим патриотическим ажиотажем крымских событий – заключалась в том, что он был опять-таки ресурсоемким. Причем уже не в плоскости предвыборной кассы, а в плоскости непосредственно бюджетных расходов. Стало напряжно на каждой кампании резать ленточки у новых объектов – их ведь надо еще и строить. Тем более – санкции, нулевой рост экономики, растущая потребность концентрации ресурсов и «затягивания поясов», которое в обществе сильного социального неравенства всегда страшнейшая угроза стабильности власти», – отмечает Чадаев.

К нескольким предыдущим постам. Многие отреагировали на мое описание стадиальной деградации российских политтехнологий,…

Geplaatst door Alexey Chadayev op Woensdag 4 september 2019

Сегодняшняя стадия, с 2016 по настоящее время – это стадия тотальной оптимизации, ultima ratio эффективного менеджмента. На пропаганду нет свежих идей, на ресурсную расторговку нет ресурсов. Что остается? То, что мы видим в сегодняшнем Питере: есть два кандидата – Беглов и лопата, и всеобщая нервозность, что лопата, пожалуй, имеет шансы как минимум выйти во второй тур. И это еще роскошь, привилегия для относительно вольного Питера. В Москве так есть просто Касамара и Касамара, она же и либерал, она же и единоросс, она же и за интересы простых аполитичных москвичей. Идеальный сбалансированный кандидат.

«Умное голосование» в этом раскладе это понятно что: «голосуем за лопату, все голосуем за лопату, так мы можем максимально навредить режиму», – подчеркивает Чадаев.

Каково уже в этом раскладе место политтехнолога? Только одно: стобаксов за проплаченные посты в ФБ и телеграмме про то, почему борцы с режимом опять редиски. Один шаг до стадии «сосать за еду», if any.

«При этом административный организм пришел к логичному умозаключению, что вообще-то выборы как таковые – это какая-то глупая и бестолковая технология отбора людей во власть. Бессмысленное ритуальное паясничанье в условиях, когда всем и так все должно быть ясно. Нужны более современные, продвинутые и желательно digital технологии отбора, обучения и карьерного роста эффективных управленцев. Они уже создаются, подождите немного», – отмечает Чадаев.

«И я, о ужас, постепенно начинаю думать, что в чем-то этот самый организм даже прав», – резюмирует он.

Автор Алексей Чадаев
Источник Facebook
Тоже интересно
Комментарии
Загружаем...