Взгляд

Малашенко создавал заслон на пути к власти «красно-коричневых». Имя Путина тогда не рассматривалось

05 марта 2019

О мертвых – или хорошо, или ничего, кроме правды. Хочу среагировать на два мнения, прозвучавшие в связи со смертью Игоря Малашенко.

Добровольный уход из жизни Игоря Малашенко, с которым я был близко знаком без малого 30 лет, стал для меня большим потрясением, пишет в своем блоге на страницах сайта радиостанции «Эхо Москвы» Евгений Киселев.

Несмотря на то, что мы несколько раз встречались в Киеве незадолго до его смерти, в конце прошлого года, и я видел, что Игорь – в плохом состоянии. Хоть я и не врач, но мне показалось, что у него тяжелая депрессия. Не в том смысле, в котором мы часто употребляем это слово, как синоним хандры, уныния, плохого настроения, а в медицинском смысле – серьезной болезни. Я еще долго буду думать об этой человеческой трагедии, искать ответ, почему это случилось, и только ли болезнь была тому причиной.

Но пока хочу среагировать на два мнения, прозвучавшие в связи со смертью Малашенко.

Во-первых, о его несостоявшемся назначении главой администрации Ельцина.

Я напомню, что летом 1996 года Борис Ельцин, вскоре после переизбрания на второй президентский срок, первым предложил именно Игорю Малашенко, одному из руководителей своего предвыборного штаба, возглавить свою администрацию.

Именно Малашенко, а не Анатолию Чубайсу, который в итоге занял эту должность – после того, как Игорь отказался. Почему Ельцин – зная, что ему предстоит сложная, с непредсказуемым исходом, операция на сердце, отлично понимая, что должность главы президентской администрации едва ли не вторая по значению в стране – предложил этот пост именно Малашенко? Может быть, потому, что почувствовал в нем масштаб личности, оценил огромную эрудицию, незаурядные способности руководителя? Мы едва ли когда-нибудь узнаем ответ на этот вопрос.

Почему Малашенко отказался, я примерно представляю – с его слов. Он был совсем молод, чуть за сорок, у него были тогда другие жизненные планы, и личные, и карьерные, ему не хотелось возвращаться на государственную службу, которой он успел отведать, в том числе работая под конец перестройки в аппарате Горбачева. Его просто пугала перспектива взвалить на себя эту огромную ответственность, как он признался мне в одном разговоре незадолго до смерти.

Малашенко был очень сложным человеком. С ним было очень тяжело строить отношения. Он, случалось, вел себя высокомерно, высказывался безапелляционно. Мог грубо ошибаться порой и долго не признавать этого, мог тебя обидеть, в том числе несправедливо, незаслуженно.

Однажды, когда он уже жил в добровольной эмиграции, мы с ним разругались в пух и прах, и потом несколько лет не виделись и не общались. Потом опять сдружились. Под конец жизни он стал мягче и человечнее. Стал признавать свои ошибки.

Вот и о той истории со своим отказом от предложения Ельцина много лет упрямо говорил, что поступил тогда верно. Но, опять-таки, незадолго до смерти сказал мне – при свидетелях: «Это была самая тяжелая ошибка в моей жизни».

«Комический» триумф Путина. Что ожидает Украину в случае победы Зеленского?

История не знает сослагательного наклонения. К примеру, искренне уважаемый мною Владимир Милов прав, когда он пишет у себя в фейсбуке, что высказанные многими, в том числе и вашим покорным слугой, предположение, что страна могла бы пойти совсем другим путем, не соверши тогда Малашенко эту ошибку, открыло врата в традиционный для России жанр «если бы да кабы».

Но тут же сам ударяется в ту же самую ересь: «Я как раз думаю, что ничего особого не было, – пишет Владимир Станиславович, – были бы очередные издания олигархических кабинетов министров и такая вечная расторговка. Поэтому не думаю, что это тот сюжет, который мог бы что-то радикально изменить – ну разве что в худшую сторону».

Я не знаю, был ли Владимир Милов знаком с покойным Малашенко, боюсь, что если и да, то только шапочно. Мне же кажется, что Малашенко стал бы готовить почву для еще более радикальных и последовательных институциональных реформ, чем те, которые проводились Чубайсом сначала на посту главы администрации президента, а потом – первого вице-премьера в так называем «правительстве реформаторов».

Малашенко был системным, последовательным либералом и западником. Он считал, что совершенно не нужно изобретать велосипед, если существуют опробованные, эффективные модели организации жизни и производства, что на уровне одной телекомпании, что на уровне целой страны, которые давно опробованы и в Европе, и в Америке, и надо смело их внедрять, без всякой оглядки на якобы «российскую специфику».

Он удивительно быстро учился. Придя на государственное еще телевидение в конце 91 года, – еще СССР существовал, – Малашенко очень скоро стал отдавать себе отчет в том, как оно было устроено, и как работал там механизм превращения государственных денег в частные, через всевозможные карманные продюсерские фирмы и студии, фактически принадлежавшие некоторым останкинским руководителям.

Когда Малашенко пригласили возглавить НТВ, он мог и НТВ создать по этим лекалам, наладить распил денег, которые вкладывал в канал собственник, обогатиться и отвалить куда-нибудь.

Однако же он сделал совершенно другую компанию, одной из важных составляющих успеха которой была ее абсолютно правильная, устроенная по международным стандартам экономическая модель, заточенная на прозрачность, эффективность, конкуренцию.

А что касается «олигархических кабинетов министров», расскажу такую историю – опять-таки, со слов Малашенко. Дело было весной 1998 года. Тогда в Кремле стали искать нового премьер-министра на замену Виктору Черномырдину. Стратегический план состоял в том, что начать продвигать главу правительства на роль преемника Ельцина. Черномырдин на эту роль не годился – социологи однозначно говорили: его президентом не изберут, нужен другой кандидат.

Советникам Ельцина – а Малашенко, несмотря на отказ возглавить администрацию, оставался в этом кругу и участвовал во многих совещаниях в Кремле – была поставлена задача подумать над кандидатурами. Ни имя Путина, ни другие имена, которые впоследствии попали в шорт-лист потенциальных преемников (Степашин, Аксененко, Бордюжа), тогда не рассматривались, фантазия участников мозговых штурмов вращалась вокруг других персон, но без особых результатов.

Переустройство России требует качественно иных политических сил. Возможны ли новые эсеры?

И вот в один прекрасный день Валентин Юмашев, который к тому времени сменил Чубайса на том самом посту главы кремлевской администрации, вдруг сказал: «Послушайте, что мы голову ломаем? Вот же среди нас готовый премьер-министр!» – и показал на Игоря.

Самому Малашенко показалось тогда, что Юмашев шутит. Но присутствовавший там же Борис Березовский подхватил эту идею очень радостно, что Малашенко вывело из себя – он посчитал, что это провокация. И тогда среагировал весьма резко, даже немного корил себя потом за эту несдержанность:

«Борис, ты напрасно радуешься. Потому что если бы я действительно стал премьер-министром, то я бы тебя первого заставил убраться вон из страны. Потому что с олигархическими делами надо заканчивать».

Я ни на секунду не сомневаюсь, что так оно и было – и это ответ на вопрос, допустил бы Малашенко, будь на то его воля, формирования «олигархических кабинетов». Впрочем, возможно, он еще и потому отказался от предложения Ельцина, что понимал – есть вещи, которые он не в силах будет изменить даже на самой высокой должности.

И второе. Есть люди, которые упрямо повторяют, что все нынешнее зло в России – из-за «казуса 1996 года», из-за таких, как Малашенко, которые не позволили Зюганову победить на президентских выборах, хотя лидер российских коммунистов был тогда якобы не страшнее польского Квасьневского. Зная немного лично и Зюганова, и Квасьневского, осмелюсь утверждать: это не так.

Зюганов и особенно некоторые другие лидеры российских коммунистов, озлобленные, жаждущие реванша (всего пять лет прошло, как компартия власть потеряла), готовые к репрессиям против своих политических противников и даже к большой крови, были в тысячу раз страшнее и опаснее лидера польских левых. Это был совсем не нынешний Зюганов, который привык к весьма комфортной и ни к чему особенно не обязывающей роли лидера декоративной левой оппозиции, к которой, к тому же, прилагается множество всяческих благ, привилегий и прочих замечательных возможностей.

Но память у нас короткая. Увы.

Процитирую Малашенко: «Я предпочитал избрать труп Ельцина, чем живого Зюганова» – и от себя добавлю: я тоже. И до сих пор ничуть об этом не жалею.

Евгений Киселев, «Эхо Москвы»