Гуманитарная аура

Вечная жизнь Бандеры. О влияние коллективного бессознательного на восприятие истории

08 февраля 2019

О реакции некоторых читателей на опубликованное интервью 1954 года лидера ОУН Степана Бандера.

В первом в этом году номере «Нового Времени» было перепечатано интервью Степана Бандеры, которое он дал в декабре 1954 года радио западногерманского Кельна. Уверяю, что никакого провокационного умысла у нас не было, – пишет на страницах «Нового Времени» редактор отдела «История» Олег Шама.

Хотя бы потому, что ответы лидера ОУН во многом нейтральны и обтекаемые. Куда интереснее было бы поговорить с ним сейчас. Ну, хотя бы спросить у него о волынских событиях 1943-44 годов. Тех самых, из-за которых Бандера – исчадие ада не только в России, но и в Польше.

Сам факт этого интервью меня удивил. Ну, как это? Что это за конспирация? Ведь еще действует подполье ОУН, а его лидер, пусть и не в деталях, но все же рассказывает о некоторых методах его работы? При том, что советская контрразведка не дремлет и время от времени агенты НКВД отправляют к праотцам кого-нибудь из заметных украинских националистов. В том числе и за рубежом.

Та же участь постигнет и Бандеру через пять лет после этого его выступления на радио. Н­­а что он мог надеяться, живя с женой и тремя детьми в Мюнхене? Пусть даже и с охраной.

Наверное, стоит согласиться с коллегами, изучавшими личность лидера ОУН более детально: харизматичный, интеллектуал, отличный семьянин… Но не боец. Во всяком случае, в 1950-х. Хотя календарный возраст и позволял ему быть таковым – на момент гибели Бандере было 50 лет.

Вскоре после выхода интервью в журнале в редакцию пришел отзыв анонимного читателя. Из тех, о которых старшие коллеги мне говорили: «Если нам пишут сумасшедшие – это успех. А когда перестанут – плохой знак».

Наш безымянный респондент адресовал свое послание Степану Бандере лично. И начинает его с обращения к Андреевичу, как к живому. Ожидаемо, что винит лидера ОУН в лице его последователей в развале Союза и обнищании украинцев. А личное – поскольку автор письма призывался в армию со Львовской области, сослуживцы прозвали его Бандерой, от чего он немало натерпелся.

Мне это послание кажется даже более важным, чем взвешенные комментарии к этому материалу. И вот, почему. Это же аргументы за пределами ratio! Их вполне можно отнести к содержанию коллективного бессознательного. Во всяком случае, добрые полвека советская пропаганда одела в имена Бандеры и его последователей некие врожденные страхи и представления о зле.

И два моих детских воспоминания тому в подтверждение.

По соседству с нами жила семья Нины Францевны, которая родилась и выросла на Житомирщине, но судьба забросила ее к нам в луганские степи под Старобельск. Через один район на северо-восток – уже Воронежская область. Мама с соседкой были дружны.

Порой настолько, когда говорят: одна миска, одна ложка. Бывали моменты, что мне казалось – хлеб, соль, сахар, спички, картошка у наших семей были общие. Но также помню женские ссоры. Причем, из-за какой-то неимоверной ерунды. Зато с аргументацией, срывающейся на крик, когда о присутствии чего-то разумного говорить не приходится. После этого дома от мамы слышался комментарий: «Та, вони ж ненависнi бендери!»

А еще мой школьный учитель истории как-то, будто в шутку, сказанул: «Для меня все, что дальше Сватового – уже бендерщина». Сватово в 50 км на запад от Старобельска. А учитель, как потом оказалось, дальше Луганской области никуда и не выбирался.

У мамы – всего семь классов послевоенной школы. У Петра Харитоновича – Луганский пединститут. Но на то бессознательное и есть коллективным. Оно сбивает в толпу таких разных людей. Ну, и шлет в редакции письма Бандере лично.

Олег Шама, «Новое Время»