Зона "русского мира"

Издевательства и избиения — неотъемлемая часть российской судебной системы

25 мая 2016

Экс-политзек Даниил Константинов об избиении Павленского

Несколько дней назад стало известно об избиении Петра Павленского при конвоировании из Преображенского суда Москвы. Художник, известный своими яркими политическими арт-инсталляциями, в ходе которых он использует и даже калечит собственное тело, обвиняется в совершении двух преступлений: вандализме — за сжигание баррикады из покрышек, а также в повреждении «памятника истории» — за поджог двери здания ФСБ в Москве.

Бывший политический заключенный Даниил Константинов ранее сам вынужден был претерпеть насилие со стороны конвоиров и неоднократно становился свидетелем жестокого обращения с арестантами, когда в течение трех лет находился в СИЗО по сфабрикованному обвинению в убийстве. В интервью Newsader он раскрыл истинную картину ситуации, связанной с содержанием заключенных под стражей. Из его слов следует, что побои, пытки и глумление, чинимые правоохранителями в отношении узников, давно стали обыденностью и приобрели характер системы, нацеленной на подавление воли человека к отстаиванию своих процессуальных прав. Системы, которая существует прямо в здании суда — «святилище правосудия», где, как выясняется, происходят события из эпохи средневекового варварства, от которых общество, похоже, брезгливо отворачивается, словно не желая признавать, что прямо рядом с их размеренно текущей жизнью, наполненной айфонами и походами в гипермаркеты, с подачи и при участии госслужащих расцветает мир полного пренебрежения жизнью, здоровьем и достоинством человека.

NA: Даниил, Вам, к сожалению, пришлось пережить ситуацию, связанную с физическим и психологическим насилием, чинимым в конвойных помещениях, поэтому недавняя история с Павленским, ставшим жертвой избиения со стороны правоохранителей, понятна и знакома Вам не понаслышке. Можете ли Вы подробнее описать, как вообще может происходить подобное в этих тюремных застенках?
Д.К.: В каждом суде есть свое конвойное помещение, где находятся арестанты в ожидании судебного заседания и после судебного заседания вплоть до отправки в СИЗО. Периодически в разных судах Москвы случаются акты насилия со стороны сотрудников конвойного полка МВД. Лично я был свидетелем избиений и пыток арестантов в трех московских судах: Чертановском районном суде, Нагатинском районном суде и в самом Московском городском суде. Но именно Мосгорсуд — рекордсмен по насилию над арестантами, что и подтвердила история с Павленским, которого там тоже избили. Давайте я немного подробнее расскажу о Мосгорсуде.

Внизу московского городского суда есть конвойное помещение, куда доставляют арестантов, которые либо судятся в городском суде, либо прибывает туда транзитом из других судов, чтобы дождаться своего автозака. Если арестант судится в Мосгорсуде, то он всегда ждет заседания в конвойном помещении и там же находится после заседания и до отправки в СИЗО. Те, кто попадают в Мосгор транзитом, пережидают обычно либо в самом автозаке, либо в конвойном помещении — в зависимости от времени, которое требуется на ожидание автозака в СИЗО. Если придется ждать час или два, то могут и оставить в автозаке. Вообще же там можно провести много времени. Мой рекорд — 9 часов подряд.

Само конвойное помещение разбито на отсеки — своего рода коридоры тюремного типа, где по обеим сторонам расположены камеры заключения. Камерами их, впрочем, можно назвать с натяжкой: обычно их именуют боксами или стаканами.

Они представляют собой крайне маленькие и неудобные помещения размером примерно «один» на «два» метра, куда, как правило, сажают одновременно по два человека. Само это уже является пыткой, поскольку каморка очень тесная. Один человек там сидит на скамейке, а второй стоит на небольшом пятачке, и периодически они меняются, чтобы каждый из них мог отдохнуть. Там невозможно ни походить, не подвигаться, ни лечь — разве что если закинуть ноги на стену. В этом помещении постоянно ощущается гиподинамия — нехватка движения, — а также дефицит кислорода, несмотря на наличие под потолком маленькой вытяжки. Как я уже сказал, однажды мне пришлось провести в таком боксе девять часов, деля его с другим арестантом — за вычетом времени на небольшое судебное заседание.

NA: Сколько из этих девяти часов Вам удалось посидеть на скамейке и чем вообще занимались в это время?
Д.К.: Примерно половину времени я сидел, половину — стоял, чтобы мой сосед мог отдохнуть. Чем можно заниматься? Разговаривать, читать, изучать материалы дела, хотя это довольно сложно делать в таком месте, в том числе из-за тусклого лампового освещения. Существует еще одна проблема: стены бокса покрыты так называемой «шубой» — покрытиями с выпуклостями, на которые даже толком нельзя опереться. Все это производит очень гнетущее впечатление, и за несколько часов человек окунается в крайне подавленное состояние.

Впрочем, все это антураж, хотя и не соответствующий никаким нормам о пребывании людей в неволе. Тем не менее, главной бедой являются регулярные пытки и избиения, которые осуществляются сотрудниками конвойного полка по самым разным поводам.

Как правило, арестантов привозят в Мосгорсуд и ведут на обыск. Процедура проходит при множественных нарушениях: людей, в частности, заставляют раздеваться догола — без указанных в законе оснований и без составления протоколов, которые затем задним числом просто фабрикуются. Людей заставляют приседать голышом, грубо обыскивают, в том числе в интимных частях тела, грубят, насмехаются и провоцируют. Если человек высказывает свое возмущение либо отказывается исполнять какое-либо требование, его, естественно, бьют — руками, ногами, дубинками и электрошокерами.
Арестанта могут приковать на несколько часов к лавке и оставить там без одежды. Я сам лично наблюдал подобный случай: однажды приехал в суд и увидел абсолютно голого человека, прикованного за руки к лавочке около помещения для обысков. Рядом с ним сидел другой, тоже прикованный за руки, человек. И это происходит в здании, которое призвано стать центром правосудия!

Особенно лютует так называемая Группа Немедленного Реагирования (ГНР) — своеобразный спецназ конвойного полка, куда, по слухам, отбираются наиболее отмороженные десантники или спецназовцы. Насколько мне известно, они постоянно прикомандированы к Мосгорсуду. В действительности же они ежедневно разъезжают на специальном автомобиле по всем судам Москвы и проводят там карательные операции. То есть, если им поступает информация о том, что кто-то где-то не слушается, не выполняет каких-то требований либо просто есть заказ на подавление человека, они едут в соответствующее здание суда и совершают в отношении людей насильственные действия.

N.A.: Поступают ли жалобы на такие вопиющие нарушения базовых прав?
Д.К.: Конечно, некоторые люди жалуются на действия конвойного полка, но чаще всего это не приводит ни к какому результату, потому что вся система правоохранительных органов, в том числе судьи, фактически прикрывают полицейских по принципу корпоративной солидарности. Ты пишешь в Следственный комитет жалобу о возбуждении уголовного дела. Проводится доследственная проверка, в ходе которой возникают сфабрикованные протоколы обысков и написанные под копирку показания полицейских. В каждом из этих документов приводятся одни и те же формулировки примерно такого содержания: «Обыскиваемый отказался от росписи, начал грубить, угрожать и применять физическую силу, в связи с чем к нему пришлось применить специальные средства». Выносится отказ в возбуждении уголовного дела. Он обжалуется в прокуратуру и в суд, где тоже выносится отказ. Такое вращение процессуальных документов и решений может продолжаться годами, поэтому никто не несет ответственности. Я не знаю ни одного случая, когда сотрудник конвойного полка понес бы наказание за свои действия.
NA: Иными словами, речь идет не об эксцессах и внезапно вспыхивающих конфликтах между конвоирами и арестантами, а заранее спроектированная система насилия?
Д.К.: На мой взгляд, вся система на этапах предварительного расследования и судебного следствия, особенно если речь идет о заключении человека под стражу и содержании в СИЗО, нацелена на подавление воли подозреваемого и подсудимого к сопротивлению. Все действия и этапы пребывания человека в неволе, доставки его на следственные действия и в суды направлены на то, чтобы лишить его мотивации к отстаиванию своих прав: ранние подъемы, многочасовые ожидания в забитых большим количеством людей тюремных «сборках», мучительные поездки в автозаках, многочасовое нахождение в конвойных боксах и судебных «стаканах», унизительные обыски и не менее унизительное обращение, пытки и избиения. В конце концов это приводит к тому, что человек чувствует себя абсолютно измотанным и обессиленным. Результат заключается в том, что арестант не может нормально участвовать в судебном процессе и оказывать адекватное юридическое сопротивление.
NA: Понимают ли судьи, что им приходится иметь дело с фиктивными документами со стороны конвойных служб при рассмотрении жалобы на их насильственные действия в отношении невольника?
Д.К.: Конечно, они же опытные люди и видят, что 20 протоколов созданы под копирку с абсолютно идентичными показаниями сотрудников полиции, при этом во всех имеется отказ от росписи обыскиваемого. Ясно же, что это нелепость: такого просто не может быть! Судьи покрывают преступные действия конвоиров, поскольку им самим это необходимо для поддержания некоего порядка.
NA: Какая категория арестантов подвергается большему насилию со стороны конвойных служб — политзаключенные, как ты, или основная масса, то есть лица, подозреваемые в совершении «обычных» экономических и насильственных преступлений?
Д.К.: На мой взгляд, к политическим активистам насилия применяется как раз меньше, если мы говорим именно о тех из них, кто признан в качестве политзаключенного какими-то правозащитными организациями и к которым по этой причине приковано общественное внимание: резонансность дела и общественный контроль за ним все-таки мешают вытворять с человеком то, что обычно делается с рядовыми заключенными.

Что касается остальной массы арестантов, то, конечно, насилие применяется не ко всем, а в основном к тем, кто пытается воспротивиться незаконным действиям сотрудников полиции. Если ты проявляешь возмущение тем, что происходит, то, безусловно, тебя попытаются сломать. Если ты откажешься полностью раздеваться, тебя, скорее всего, изобьют. То же самое произойдет в случае, если позволишь себе высказаться слишком резко против судьи. Однажды я видел карательную акцию против заключенного, который после суровых приговоров слишком эмоционально высказался в отношении судьи. Это была обычная месть со стороны судьи, просто под прикрытием «наведения порядка».

Существуют и особые статьи Уголовного Кодекса, которые сами по себе являются сигналом к тому, чтобы в отношении человека начали применять насильственные действия. В числе таких составов преступлений — теракт, посягательство на жизнь сотрудника правоохранительных органов, массовые беспорядки, изнасилование и так далее. В общем, все то, что сразу может вызвать агрессию со стороны полицейских. При этом никто ведь на этом этапе не разбирается, виновен ли подозреваемый или нет: для конвоиров важен сам факт того, что он проходит по этой статье.

Есть и особые категории заключенных, вызывающие агрессию со стороны конвоиров: скинхеды, исламисты, носители блатных наколок и т.д. и т.п.
NA: Возвращаясь к Павленскому, заметим, что на данном этапе его известность не помогла ему избежать избиения в конвойном помещении.
Д.К.: К сожалению, мы видим снятие запретов на насилие даже против людей, к которым приковано общественное внимание. Это очень плохо, потому что выясняется, что никаких гарантий неприменения беспредела вообще не существует.
NA: С чем связано отсутствие реакции со стороны общества на насилие в отношении Павленского со стороны полицейских?
Д.К.: Общество воспринимает каждый такой случай как частный и не применяет его потенциально к себе. Никто не может подумать, что когда-нибудь это коснется лично его — ни большинство населения, ни даже политические активисты не догадываются о том, что однажды это может произойти именно с ними. Если бы все прошли через ту «школу», которую прошел я, и видели бы все это своими собственными глазами и чувствовали на себе, то, безусловно, относились бы к этим отвратительным явлениям более внимательно.
То же касается и арестантов. Не все они сталкиваются с таким насилием. Некоторым везет. Я знаю людей, которые прошли через СИЗО, многочисленные суды, этапы и лагеря, но не разу не столкнулись с прямым насилием. Они часто скептически относятся к моим рассказам — по принципу: «Ну, я-то не видел такого».
NA: Получается, что мы имеем дело с абсолютно преступной системой, пользующейся полным иммунитетом против действия уголовного закона?
Д.К.: Насилие в этой системе прикрыто юридической формой, которая может пролонгироваться вплоть до Верховного суда: ты можешь пройти все судебные инстанции и везде получить отказы. Представь себе: все десять сотрудников правоохранительных органов говорят одно и то же, камеры были выключены в момент избиения, существуют протоколы, понятые и свидетели — и ты оказываешься один, будучи не в состоянии что-либо доказать.
NA: Суд, в свою очередь, без сомнений принимает доказательства правоохранителей?
Д.К.: Есть такая коронная фраза, часто произносимая судьями: «Суд доверяет сотрудникам правоохранительных органов». Причем непонятно, почему сделан такой акцент: остальные, получается, «не люди»? Почему он доверяет именно им, а их оппонентам — не доверяет?
NA: Как, по-твоему, конвоиры, служащие в подобных структурах, оправдывают зверства, чинимые ими против арестантов? Иными словами, каков механизм их нравственного оправдания и сохранения целостности личности при столь чудовищных актах?
Д.К.: Во-первых, я думаю, что они ощущают свою правоту, считая, что имеют дело с массой преступников, виновных в злодеяниях уже потому, что оказались за решеткой. Если ты находишься в неволе, ты уже преступник — по их представлениям.

При этом мне кажется, что, когда били того же Павленского, они, скорее всего, толком и не знали, кто он такой. Похожая история была со мной: применяя ко мне незаконные методы, они проигнорировали мои предупреждения по поводу того, что я человек довольно известный. Я предложил было одному из конвоиров зайти в Интернет и почитать там про мое дело, но тот, ухмыльнувшись, ответил: «У меня нет Интернета».

NA: Конвоиры, похоже, предпочитают оставаться в абсолютной информационной изоляции.
Д.К.: В общем и целом — да. Они живут в собственном закрытом мирке. Правда, уже после начавшейся кампании в СМИ, касающейся моего дела, эти ребята стали вести себя по-другому — подчеркнуто вежливо. Если в первый раз в ходе пыток меня босоногого загнали на несколько часов в бокс зимой, то уже позже, стоило мне только ступить необутым на кафельный пол в конвойном помещении, мне было заявлено: «Не стойте на полу. Вы можете простудиться!» Это была издевательская манера нарочито корректного поведения.
NA: В этом антагонистическом противостоянии только они были источниками агрессии, или с твоей стороны также происходили эксцессы?
Д.К.: Очень сложно сохранять вежливость во взаимодействии с такой системой и такими людьми, потому что агрессия начинает проявляться по отношению к тебе сразу же после того, как ты попал туда: к тебе предъявляются претензии, тебе грубят, к тебе применяют физическую силу, тебя унижают, оскорбляют и издеваются над тобой. Конечно, это встречает сопротивление. Я несколько раз пытался урезонить сотрудников конвойного полка, в том числе когда был лично свидетелем избиения других людей. Это происходило в Чертановском и Нагатинском районных судах, а также Московском городском суде.
NA: Ты сидел в боксах и видел, как бьют арестантов?
Д.К.: Чаще всего слышал — слышал, как открываются двери того или иного бокса, оттуда выводят человека и начинают бить: звуки ударов, крики, стоны, угрозы и так далее.
NA: Поразительно, что по поводу этой варварской системы, параллельно существующей буквально рядом с «высшим светом» цивилизации, практически нет дискуссии и тревоги.
Д.К.: Это проблема обоюдная для общества и государственного аппарата: государство не реагирует, а общество не особо замечает эти проблемы. Сами арестанты в большинстве своем не пишут жалобы на действия сотрудников конвойного полка, поскольку придерживаются так называемой «блатной» этики: им представляется неправильным жаловаться на действия правоохранительных органов самим же правоохранителям. Приводит это только к тому, что полицейский действует совершенно безнаказанно. Я неоднократно проводил разъяснительные беседы среди арестантской массы с призывами писать заявления против конвоиров-нарушителей, но добиться результата мне так и не удалось. Поэтому большинство случаев избиений остаются вообще неизвестными: по ним не проводится даже формальных проверок.

В 2013 году глава правозащитной организации «Агора» Павел Чиков, узнав о нескольких таких вопиющих нарушениях в отношении «болотников», подал заявление на правоохранителей, после чего на некоторое время практика избиений прекратилась, а потом — опять возобновилась. Это показывает, что следует постоянно воздействовать на госорганы, чтобы как-то изменить ситуацию: думаю, что при должном упорстве можно прекратить эти вещи.
NA: Правильно ли я понимаю, что рядовые заключенные становятся заложниками лидеров воровского мира, которые фактически устанавливают систему, при которой жалобщик получает статус изгоя?
Д.К.: Да. В некотором смысле. Это касается не только конвойных помещений. Вспомните о многочисленных случаях организованного вымогательства у арестанта денег в московских СИЗО. Это делали правоохранители в сговоре с представителями преступного мира. Выяснились интересные подробности: в одном из московских СИЗО криминальные авторитеты якобы запретили другим арестантам обращаться в общественную наблюдательную комиссию. Не знаю, правда ли это, но сама по себе эта история показательна. Это как раз то, о чем Вы говорите: определенные представления, сложившиеся традиции, устои воровского мира мешают отдельным арестантам и заключенным защитить свои права.
Думаю, что эту ситуацию надо менять. Надо убеждать арестантов в необходимости защиты своих интересов в правовом поле. Иначе это будет замкнутый круг.

Беседовал АЛЕКСАНДР КУШНАРЬ, Newsader