Гуманитарная аура

Ветеран

08 мая 2016

Дата его рождения на могильной плите была неточна – но гравер не ошибся, в паспорте значился тот же год. Я узнал об этом через несколько лет после похорон. Почти случайно.

Когда-то я часто бывал у него в гостях. Высокий. Худощавый. Жесткий. Он не умел ладить с детьми, да и среди взрослых вряд ли кто-то всерьез мог считать его душкой. Он говорил как резал.

Но у него было интересно. Куча инструментов не всегда очевидного назначения. Бронзовые и латунные статуэтки, не помню, сколько их было, но они стояли везде – в серванте, на телевизоре, под телевизором, на книжных полках и на столе… Очень разные, я помню лишь несколько — «перекуем мечи на орала», новоодесский «безымянный солдат», волк и заяц из «Ну, погоди!». Масса бронзовых безделушек – брелоки, африканские маски, индейские божки, кулончики. Обувная ложка с головой орущего кота – тоже бронзовая.

Ножи… На кухне водились фабричные хлебный, поварский и маленький овощной. Вечно тупые – он всегда ворчал, но никогда их не трогал, жена не разрешала. Остальные – их число постоянно менялось, но ими можно было бриться, любым. Из готовых, конечно.

Клинки были его страстью. Точнее, страстью был процесс – готовые он обычно раздаривал и себе оставлял нечасто. Те, к которым привязывался. «Дамасский» кинжал. Кортик – реплика морского английского, XVIII века. Фантазия на тему французского тесака наполеоновских времен (который был фантазией на тему римского гладия) – из хромо-молибденовой стали. Помнится, он назвал ее шуткой. «Штука?» — переспросил я – «Шутка! Уши мыл?». И да, это тоже была шутка, из тех, над которыми смеются разве что их авторы. В греческой мифологии Гефест был хромым. В моей он был одноухим.

Он был кузнецом от бога. Мог назвать марку сплава по запаху. Не строй его страна коммунизм, он вполне мог основать свое дело. И даже в родном селе. Но он оказался в городе – и на заводе. Впрочем, это было уже после войны. И после демобилизации.

Чувство юмора у его доли было таким же атипичным, как и его собственное. Советская бомба убила корову, которую он пас. А он… лишился каблуков. Пару лет спустя лишился уха, когда мог потерять голову – впрочем, это совсем другая история.

Полевые военкоматы освободителей любезно предоставляли освобождаемым возможность кровью искупить вину, которую родина щедро делила между всеми, кого бросила. Помнится, когда доставали ленд-лизовский «шерман» из Гнилого Тикича (сейчас стоит во дворе Академии Генштаба), старожилы рассказывали, что в «чернорубашечники» легко гребли шестнадцатилетних пацанов. Ту же историю я слышал и на другой реке с не менее причудливым названием.

Ему тогда повезло – вроде бы дату рождения в метрике успели переправить, остальные бумаги сгорели вместе с сельсоветом. Правили, впрочем, с другой целью – в наивной вере, что это поможет избежать расстрела, если вдруг его найдут. Все, о чем речь пойдет ниже, возможно, не вполне точно и почти наверняка уже никогда не будет подтверждено или опровергнуто: некому.

Его первым убитым был «воин-освободитель». То ли через день, то ли через два после того, как советские войска вошли в село. Зарезал лейтенанта РККА. Первым собственноручно выкованным ножом. На глазах у свидетельницы – соседки, почти девочки. Которая совершенно не понимала, почему ее личная благодарность за освобождение должна сводиться к попытке расслабиться и получить удовольствие. И плакала, крича и отбиваясь от пьяной скотины. После этой истории я не имею ни малейших сомнений, что большая часть из написанного о судьбах миллиона немецких женщин – правда.

Конечно же, тогда никто ничего не узнал. Годом позже он все-таки оказался в действующей армии. Но война для него не окончилась ни 8, ни 9, ни 12 мая. Об этом, кстати, тоже стоит вспомнить в День памяти и скорби: Вторая Мировая завершилась 2 сентября 1945 года.

И вот, примеряя на себя мордорский пропагандистский штамп, я помню. Горжусь ли я? Да – тем, чем гордился он сам. Его трудом. Его мастерством. Его преданностью любимому делу. Что касается, остального… Он и сам говорил эти слова – никогда больше. И несмотря на все свое тщеславие и честолюбие (водился за ним такой грех), он не особо жаловал свои военные награды.

… Мы не общались много лет, так уж вышло. Несколько раз созванивались незадолго до его смерти. За несколько дней до ухода он закончил подарок для моего сына. Когда придет время, я его передам. Расскажу ли эту историю — не знаю. Вероятно, да: грань между однозначно хорошим и однозначно плохим редко уподобляется лезвию ножа.

Олексий Кафтан